Персона

Версия для печатиОтправить на e-mail

Бывает так. Встретишься с человеком вроде случайно. И неожиданно обнаруживаешь, будто был близко знаком с ним долгие годы. Трудно сказать, какова причина этого явления. Может быть, это — совпадение ритмов времени в восприятии окружающего мира. А может, дело в остром дефиците взаимопонимания между людьми в нашу эпоху. Скорее всего, истина лежит где-то посередине.

Впроцессе подготовки к публикации одного из материалов Петра Алексеевича Лярского довелось познакомиться с его женой — Ларисой Евгеньевной. Сначала по телефону, а затем и воочию. С первых же минут стало понятно, насколько это интересный, остроумный собеседник. Дальнейшее знакомство подтвердило, что у 90-летнего «патриарха географической науки» П.А.Лярского, как его часто называют в МГУ им.А.А.Кулешова, достойная спутница жизни. Несмотря на весьма почтенный возраст (недавно Лариса Евгеньевна отметила очередную веху своей жизни), она удивительно энергична, сохранила широту взгляда на мир, тонкую иронию к себе и окружающим. Впрочем, об этом хорошо знают сотни учеников, которые прошли через ее руки за 20 лет работы в школе, и студенты, изучавшие под ее руководством в пединституте методику преподавания природоведения.
Как-то в беседе Лариса Евгеньевна упомянула о том, что в семье хранятся книги с автографами известных людей. Попросил показать. На свет появились уникальные реликвии с дарственными надписями Якуба Коласа, Андрея Макаенка, других известных людей.
Вот повесть Я.Коласа «На прасторах жыцця» 1928 года издания с авторским посвящением: «Дарагому Аўгену Васiльевiчу Астроўскаму на ўспамiн аб Нясвiжскай семiнарыi ад Якуба Коласа. 9.I.1929 г.». Вот какую историю поведала Лариса Евгеньевна Островская (Лярская).

Отец, Евгений Васильевич Островский, родился в 1885 году в Кореличах, на Гродненщине. Он был последним, пятым ребенком в семье бедного арендатора. Пятилетним потерял отца. Но мать, старшие сестры и брат сделали все, чтобы дать образование младшему, у которого заметили тягу к наукам. Так он оказался в Несвижской учительской семинарии, где учился в то время Константин Михайлович Мицкевич, который станет известен миру как Якуб Колас.
Очень многое сближало двух молодых людей: социальное происхождение из среды безземельных крестьян-арендаторов, взгляды на мир, нуждающийся в переустройстве. Об этом не раз они говорили на сходках семинаристов.
Затем Евгений Островский окончил Виленский университет, преподавал математику и физику в Видзах. События Первой мировой войны заставили семью эвакуироваться на восток. Остановились в Журавичах, в 35 км от Рогачева. Здесь, в местной школе, Евгений Васильевич и проявил свой талант педагога.
— Помню, — рассказывает Лариса Евгеньевна, — ехали какие-то люди, спрашивали дорогу. Узнав, что попали в Журавичи, сказали: «А, знаем, это те, где Островский учителем!..»
— Отец, — продолжает она, — был человек уникальный. Помимо математики и физики, которые преподавал, очень увлекался астрономией, философией. У меня с детства была плохая память на цифры, и он научил меня компенсировать этот недостаток с помощью логического рассуждения. А еще он был страстный охотник, пчеловод, рыбак. Хотя в целом к работе по хозяйству питал отвращение.

Большое внимание уделял воспитанию в детях личностных качеств. Как-то поздно вечером отправил меня на кладбище — принести оттуда палку, которую он днем там специально оставил. Так учил нас преодолевать в себе страх. В детстве я сильно сутулилась, и он постоянно требовал развести плечи. В противном случае обещал привязать за спину палку. И я знала, что он так и сделает.
Спрашиваете, встречались ли они с Я.Коласом позже? Да, такие встречи у них были неоднократно. Книга с автографом — напоминание об одной из них. Но отец был человек довольно замкнутый и не очень любил с нами делиться.
Хорошо помню только об одной их встрече. Отцу еще до войны присвоили звание заслуженного учителя БССР. Кстати, только что учрежденное, и удостоверение у него было N1. После вручения грамоты он на радостях купил 3 кг селедки. Но мама сказала: «Куда столько, что с ней делать?» И он с этой селедкой пошел к Коласу. Выпили там, конечно, и засиделись допоздна, вспоминая былое.
Вообще-то для нас, детей, это было какое-то потрясение, когда узнали о столь близком знакомстве отца и знаменитого писателя. Раньше знали — вот Купала, вот Колас, надо заучивать их стихи. А тут он стал близким и родным, старались узнать о нем как можно больше...

Еще один раритет — раннее издание пьес Андрея Макаенка «Выбачайце, калi ласка!». Надпись: «Ларисе и Петру в знак дружбы. Андрей». Интересуюсь обстоятельствами ее появления. Изучающе посмотрев на меня и чему-то улыбнувшись, Лариса Евгеньевна достала из шкатулки снимок. На нем молодой симпатичный лейтенант с «кубарями» в петлицах. На обороте слова: «Ларе от Андрея. Взгляни от нечего делать. 29.VI.44 г.».
— С Андреем Егоровичем Макаенком, — рассказывает та, которой адресовано это посвящение, — мы вместе учились. Он родом из Шапчиц, что находятся в нескольких километрах от Журавич на высоком берегу Днепра, учился там в местной школе. Семья была большая, отец работал председателем колхоза. Было у них в роду что-то цыганское, мама — явная цыганка, хотя глаза светлые. Звали их в деревне Макуями.
Случилось так, что у сестры обнаружили тяжелое легочное заболевание. Мы с мамой вынуждены были поселиться в Шапчицах. Там рос большой сосновый бор — надеялись, что ей станет легче. Там впервые и познакомились с Андреем.
После смерти сестры вернулись в Журавичи. К этому времени и Андрей, окончив семилетку, учился в нашей средней школе. И у нас получилась такая школьная дружеская компания на четверых: Петр Василевский (он потом стал известным кинорежиссером), Андрей, Вера Дамаренок и я.

Конечно, отношения у нас были юношеские, чисто платонические. Потом уже, во время немецкой оккупации, кто-то из знакомых спрашивает: «Лара, тебе письмо не передавали?» Нет, отвечаю, не передавали. А сама стала думать: от кого бы это могло быть? И по всему выходило, что это, скорее всего, от Андрея, из-за линии фронта. С тех пор начала о нем думать и, наверно, заочно влюбилась.
После освобождения пришло от него письмо с этой фотографией. Он тогда лежал в тыловом госпитале, кажется, в Грузии после фронтового ранения. Вернулся инвалидом: на обеих ногах у него были отрублены пальцы. Хорошо, что не на руках. Неизвестно, получила бы Беларусь знаменитого драматурга?
Как наши отношения складывались после войны?.. Знаете, война оставила сложные вопросы. Но на многие вопросы она ответила за нас. Во время оккупации отца Андрея за помощь партизанам немцы расстреляли в числе 6 патриотов. Сестра его Мотя ушла в партизаны. После оккупации она вышла замуж за бывшего партизанского командира, горячего кавказца. Квартиру они получили в Могилеве, на Первомайской, ребенка родила. А вскоре узнаем: Матрена застрелилась! Тоже, наверно, кровь была горячая, цыганская.
Андрей в ту пору работал в комсомоле, часто его назначали уполномоченным по разным делам. Тогда мы неоднократно встречались. Но для меня было ясно — не по пути нам вместе. Он активистом был, поступил в совпартшколу. Что-то уже начал писать. А я в оккупацию у немцев на молокозаводе «бочку крутила». Пришлось пойти ради нескольких литров обрата, чтобы с голоду не умереть. А тогда к таким вещам очень строго относились. Так зачем же я ему буду портить жизнь?

Приезжает он как-то к нам. А мы уже с Петром оформили отношения. Правда, виду Андрей Егорович не подал. Но знакомая рассказывала, будто плакал он, когда узнал.
Продолжали мы дружить много лет. Когда бывал в Могилеве, всегда навещал. Как-то, году в 1946-м появляется, на нем — пальто новое с воротником каракулевым. Засиделся допоздна, собирается уходить. Мы ему: оставайся, мол, небезопасно, по ночам бандиты еще шалят. Он в ответ: «А это зачем?» И по карману похлопывает — пистолет у него там был.
В общем, ушел. А на другой день рано утром заявляется — в затасканной телогрейке-ватнике, на ногах что-то несуразное. Оказывается, ограбили его вечером какие-то ухари и пистолет отняли. К счастью, был он большой жизнелюб и чувства юмора не утратил. Все, что в жизни с ним случилось, потом использовал в своих замечательных произведениях. Кстати, позже Иван Шамякин вспоминал, что прообразом Андрея в романе «Атланты и кариатиды» был для него А.Е.Макаенок.
— Много всякого в жизни пережить пришлось. И со многими интересными людьми она свела. Но об этом — как-нибудь в другой раз, — завершила свой рассказ Лариса Евгеньевна.
Подготовил Владимир ЯКУБОВСКИЙ.